Crossover: The World Is Not Enough

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover: The World Is Not Enough » - омут памяти » Это, видимо, новый мой враг


Это, видимо, новый мой враг

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

ЭТО, ВИДИМО, НОВЫЙ МОЙ ВРАГ

http://sf.uploads.ru/DQeBr.gifhttp://sf.uploads.ru/PN5lp.gif

Место действия: Афганистан
Время: Ближе к началу войны

Фандом: Sherlock bbc
Участники: Джеймс Мориарти, Джон Уотсон

Описание:
Чужой человек приходит ко мне
Зажимает мне руки в тиски
И я вижу как жадно он пьет из меня
Остатки вина и тоски

На войне ты лишён выбора. Если нужно убивать - ты убиваешь. Нужно спасать жизнь - спасаешь. А может быть, кому-то хотелось жить. А может быть, кому-то лучше было бы подохнуть. Это настигнет тебя позже. В ночных кошмарах.

Отредактировано James Moriarty (2015-01-16 08:43:18)

+3

2

Солнце над головой – палящее. Трудно даже найти его, потому что глаза слепит от всего выгоревшего белого неба. Воздух сухой и колючий, оцарапывает лицо песком. Обжигает лёгкие похлеще сигаретного дыма. Когда капли пота на лбу набухают, они мерзко соскальзывают вниз. Лицо, руки, одежда – липкая приманка для песка. Грязи так много, что хочется содрать с себя кожу. СЛИШКОМ много грязи. Джеймса это беспокоит больше, чем простреленное бедро.
Если станешь убеждать себя, что боли нет, то вскоре подохнешь от страха. Тебя будет так трясти, что ритм сердцебиения станет единым шумом, пока не взорвётся. БАМ – и ты уже не услышишь тишины. Боль есть. Если прочувствовать её целиком, пропустить по всему телу, то только тогда перестанешь бояться. Будучи просто человеком, ты неуязвим, если не боишься боли. Джеймс понял это рано – ещё в детстве. Спасибо ублюдку-отчиму. Наверное, стоило поблагодарить его за то, что Джеймс стал таким, но тот уже помер.
Кровь всё ещё сочится из раны, она никак не может остановиться, потому что Мориарти продолжает идти. Остаётся ещё несколько метров, и Джеймс душит этой дикой болью подступающий к горлу тошнотворный припадок. Его колотит. Одна вспышка, и он голыми руками порвёт первого, кто ему встретится. Он совершенно чокнутый сейчас, больной, ОДЕРЖИМЫЙ.
Когда Джеймс узнал, что на него зявит свои щупальца чёртовы МИ-6, он очень разозлился. По его просчётам время ещё не пришло. Оказалось, что этим кретинам кто-то доносит отсюда, из Кандагара. Кто-то из англичан. Точки сошлись в довольно интересном месте. В госпитале Пятого Нортумберлендского Стрелкового полка. Без особого разбора снести на хрен всё здание вместе с его содержимым – может быть, было бы правильным решением. Кто-нибудь другой обязательно бы так поступил. Но Джеймс не мог просто так доставить жалкому докторишке удовольствие греться на солнышке в раю. Если и уничтожать кого-то, то только долго и мучительно. А иначе в чём смысл? Посреди этого песочного ада смерть – не наказание, а лишь обыденность.
- Эй, парень, давай мы тебе поможем! – два курящих у входа солдата срываются навстречу к Джеймсу. Он вскидывает голову и наотмашь ударяет своим демоническим взглядом, остужая их пыл.
- Позовите врача, - говорит одним хрипом, в горло тоже набился песок. Мориарти заходит внутрь и шипит, под рассеянными взглядами солдат сползает вниз по стене. На нём истрёпанная форма английского рядового.
- Доктор Уотсон! – эти двое и ещё горстка собравшихся стоят над ним, словно над диковинным зверем, утыканным иголками. – Доктор Уотсон, здесь раненный!
Капитан Джон Хэмиш Уотсон. В глазах Мориарти мелькает кровожадный блеск. Начинается игра. Щёлк! – и Мориарти поднимает взгляд, рассеянный, испуганный, и окружающие его солдаты расслабленно выдыхают: показалось.
- Пом-могите мне, д-доктор, - дрожащим голосом выдыхает Джеймс, глядя в синие глаза.

+3

3

Между солдатом и студентом много общего. Оба постоянно хотят жрать, спать и послать всех к черту. Джон с университетской скамьи прыгнул прямо в армейские ботинки и не по фигуре большую форму (потом подогнали под него, но теперь та опять болтается - похудел, истощился, изгрыз себя изнутри). Поэтому он хочет есть, спать и слать всех в квадрате. Поначалу.
Так случается, что и это забывается, стирается в неразличимое пятно, как бывает с окрашенными солнцем тучами перед самым закатом - становятся серыми, скукоживаются, сворачиваются и будто размываются водой. Так рисуют акварелью, хотя познания Джона в этой сфере не были особо глубокими - после нескольких неудачных проб и критики в каком-то университетском кружке он бросил это занятие, пристыженный. Но хороший картины любил - иногда Джону кажется, что он какая-то слишком сухая линия на листе бумаги, и его то и дело разбавляет водой.
У него под ногтями кровь - много крови, хотя по большей мере уже неделю он лечит одних и тех же. Приходили только с головной болью и тревогами. У них нет штатного психотерапевта с волшебными пилюлями, так что в свободное время Джон читает книги по психологии (в университете это был всего лишь короткий курс). Матери Терезе и не снилось, шутит как-то очередной безымянный Смит, Джон зеркалит улыбкой, как будто это смешно, и оттирает кровь. Крови под ногтями много, она никуда не девается, сам ноготь уже на краях красноватый. Если бы в мире были оборотни, Джон бы непременно задал одному вопрос на тему, пахнет ли он чужой смертью достаточно сильно. Безымянные Смиты говорят, что нет. День за днем - сплошное вязкое варево.
У него сохнут волосы, к телу липнет легкая рубашка - ни тебе войны сегодня, ни взрывов на горизонте, но пара операций, после которых и дышать-то тяжело. Джон стирает с виска падающую каплю, чувствуя себя на удивление неспокойно. На пятки наступает нервозность, и мужчина разворачивается как раз тогда, когда на него налетает Джонсон - лет тридцать ему, все еще рядовой. Тощий, высокий, шустрый. Неаккуратная щетина, глаза - покрасневшие. Джон соображает еще за секунду до того, как тот открыл рот.
- У нас раненный.
Джон еще достаточно молод, чтобы нервничать и переживать по поводу каждой смерти - он надеется, что это пройдет, как говорили всегда бывалые солдаты, но пока что его потряхивает, как в мясорубке, когда он видит прижавшегося к стене человека.
Удивительно обнаженный влажный взгляд обжигает Джона - он слышит ирландский акцент, отмечает это почему-то для себя. Он даже не сразу находит в себе силы отреагировать: ни одного из знаков принадлежности к какому-то из полков (дезертир?), явно не знакомый парень. Когда голос у того дрожит, Джону кажется, что тот совсем молодой.
- Санитара сюда, - произносит Джон резко, но не грубо, и добавляет уже спокойнее, - остальных прошу выйти.
Сердце бьется чуть спокойнее, когда неизвестный оказывается на койке, а санитар рядом помогает осмотреть ранение на бедре (глубокое, черт возьми, как будто совсем вплотную стреляли). Джон освобождает от ткани место ранения, а потом подходит к брюнету со шприцом. Он даже не говорит с ним - ресницы того трогательно и беззащитно подрагивают, что он ведется на это, но сказать что-то тяжело. Джон боится невыполненных обещаний.
Когда человек засыпает, не испытывая еще и боли, Джон принимается за дело.
Господи, а ведь он только что принял душ.

+3

4

Джеймс всё смотрит в глаза доктора. Смотрит и смотрит. Будто в них можно найти ответы. Он замечает, что радужка не синяя, как ему показалось вначале, а серо-голубая. Мориарти видел страх в глазах. Видел ужас и боль. Здесь только так. Иногда встречаются непонимание или пустота. Но чаще всего – ярость. В глазах же доктора Уотсона – только какая-то тягучая вселенская тоска. Будто он спустился с Небес и думает: что же вы такое творите, люди? Надо сказать, это чувство чертовски неприятно Джиму. Какое-то оно правильным что ли. Слишком правильным. Джеймс не любит крайностей. И до скрежета зубов не любил ангелов.
Эта мысль ещё какое-то время держит его в сознании. Как и эти глаза. Джеймсу они до тошноты противны. А потом спасительная боль ускользает от него, и связь с реальностью теряется, как бы он за неё ни цеплялся. Веки тяжелеют, и Мориарти падает в небытие.
Ему снится тёмный узкий коридор, утыканный колючими ветками терновника. Он царапает ладони, лицо. Задевает и рвёт одежду. А Джеймс всё идёт вперёд, потому что там вдали между ветками пробиваются лучи света. Он ломает терновник, и на колючках остаются капли алой крови. И когда до выхода на свет остаются лишь толики секунд, боль становится настолько ощутимой, что Джеймс просыпается.
Боль не уходит. Только перемещается в ногу. Всё же выстрел был рассчитан на то, чтобы её сохранить. Над головой – грязно-серый потолок палаты. Пальцы прощупывают грубую ткань простыни. Интересно, сколько солдат уже на ней подохло? Мориарти кривится – мерзкое место.
Он упирается в ладони и садится. Чувство такое, будто ногу скрутили спиралью и подвязали раскалённой проволокой. Мило. Джеймс несколько раз тяжело моргает. Спускает обе ноги на пол. Но окунается ступнями не в спасительную прохладу, а лишь в шершавую пыль. Следующую войну нужно будет устроить в месте без грёбаного песка.
В углу койки лежит комплект неопределимого цвета больничных тряпок, и приходится всё это надеть, хотя оно оказывается велико и неуютно. Солдат на другой койке смеётся, мол, гляди, какой смелый, уже бегать собрался. Он даже подбегает, когда Мориарти и в самом деле встаёт и, пошатнувшись, падает обратно.
- Эй, ты чего? – говорит. – Рано тебе ещё ходить.
- В туалет хочу, - рычит Джеймс, но тут же натягивает на лицо глупую улыбку. – Кстати, где он тут?
Тот что-то шутит про судно под кроватью, но потом всё-таки рассказывает, куда идти и суёт в руку костыль. Мориарти с мылом выскабливает в раковине руки и лицо, старается хоть немного смыть с себя эту липкую дрянь. Он бесконечно долго возится, намылившись, кажется, раз двадцать.
Потом выбирается обратно в коридор, криво опираясь на костыль и волоча ногу за собой. И сталкивается взглядом с серо-голубыми глазами. Прямо здесь и сейчас вырезал бы их к чёрту. Было бы чем.
- А, док! Я вас узнал, - улыбается, как дурачок, обнажая зубы. – У вас не найдётся немного морфия? У меня такое чувство, что вы мне её по кускам склеили и забинтовали, чтоб обратно не развалилась, - и он гладит больную ногу раскрытой ладонью, растопырив пальцы.

+3

5

Тяжесть разливается под кожей, гладит по щеке, как лучший друг. Джону кажется, что имя ему Усталость. Он читает - после переклички, построения, - пытается читать, видя, как между страниц перекатываются песчинки. Даже сейчас Джон пытается стереть эти песчинки с шершавой поверхности книги, но и под его ногтями остался тот же песок.
Говорят, парень дезертир - никаких опознавательных знаков, словно оторвал кто. Джону пришлось отчитываться, как ребенку, хотя с врачей обычно спроса мало. Ватсон не произносит ни слова о том, что дезертир - тоже человек. Что парень, валяющийся на койке, почти его сверстник, но выглядит гораздо более беззащитным. Джон тяжело дышит - к полудню становится почти невозможно дышать - и сидит в тени неподалеку от лазарета в брюках и майке. Последняя, кажется, тяжелеет под весом удушающего воздуха, и волочит его к земле. Джон пытается уследить за убегающей строкой, но опять думает о непонятном парне, который попал к ним сюда. К нему. Джон задумчиво грызет кончик пальца, пытаясь понять, что теперь требуется от него. Дезертиров тут не жалуют - вряд ли парень сможет состряпать другую историю, но Джону вдруг хочется уповать на его красноречие.
Он не думает, что таким людям вообще стоит воевать. Это какая-то напасть, но Джону, привыкшему видеть отпечаток от войны на других людях, лицо напротив кажется не задетым войной. Странно, чуждо. Непонятно. Он возвращает улыбку - мягкую, спокойную. Хорошо, что очнулся, думает Джон.
- Морфий - это старомодно, - вместо этого произносит он, считывая информацию с чужих дрогнувших ресниц и чуть изменившейся линии бровей. Чист от войны, думает доктор, поразительно. - Я бы не советовал Вам ходить, мистер, а в следующий раз я буду настоятельно требовать, - он подныривает под чужую руку, немного ниже этого парня, и тянет его почти на себе, запрещая особо напрягаться и становиться на ногу. Чужое тело кажется не таким уж и тяжелым - тепло чувствуется даже сквозь бесформенную одежду лазарета.
Книга тоскливо ловит солнечный свет где-то на подоконнике, а Джон усаживает больного на широкую мягкую скамью в своем кабинете. Прежде чем взяться за шприц, он споласкивает пылающее после пребывания снаружи лицо, тщательно вымывает руки. Из-за постоянного мытья и работы в жарких условиях подушечки пальцев стали жестче, а кожа на них - сухая.
- Итак, как Ваше самочувствие, помимо ноги? - спрашивает он почти напрямую, - что-нибудь помните?

+1

6

Глаза неусыпно следят за каждым движением доктора. Человек кажется простым настолько, что можно счесть каждую его мысль по движению зрачков. Он даже не начинает фразу со слов «какого хрена…», он говорит «я бы не советовал…». Никто так не говорит. Здесь людей кромсают на куски, и нет никакого места церемониям. Ты либо убиваешь, либо спасаешь. Есть только жизнь и смерть. И есть странный доктор Уотсон, который будто бы видит что-то ещё. Сострадание? Жалость? Паршивые качества для военного врача. Придуши его Мориарти прямо здесь и сейчас, кто станет страдать?
Джеймс опирается на его плечо и идёт, искусственно щурясь от боли. От доктора пахнет каким-то травяным сбором вроде ромашковых лепестков. Пахнет книгой, которую он только что читал. Пахнет песком и пылью.
Джеймс щурится, глядя в спину доктора, пока тот моет руки. Его хотят вышвырнуть отсюда. Поэтому вопрос оказывается предсказуемым. Добрый доктор решил сначала послушать, что ему наврут. Готов обманываться, только бы не терять веру в добро и людей. Только нет никакого добра. И люди уже давно превратились в жалких существ.
Мориарти едва уловимо кивает.
- Моё имя Джим, - и губы его подрагивают в неловкой, извиняющейся полуулыбке. Распахнутые глаза смотрят на приближающегося с обезболивающим доктора, ресницы вздрагивают и приопускаются. – Я помню лицо, - он сглатывает слюну и снова начинает потирать больную ногу. – Совсем близко. Равнодушное лицо. У него светлые глаза, светло-карие, и холодный взгляд…
Джеймс жмурится, потом всхлипывает и рвано выдыхает воздух.
- Он хотел, чтобы меня не опознали. Чтобы отправили обратно с позором. Этот человек… - голос Джеймса ломается. – Ведь совершенно невозможно точно вычислить, кто свой, а кто чужой, а что если я укажу на не того?! – вдруг выкрикивает он и распахивает глаза. – Что если по моей вине умрёт невинный?
Джеймс поднимает взгляд к серо-голубым глазам и лихорадочно хватает доктора за руку, дергает на себя и держит цепко. Он быстро шепчет почти у самого лица Уотсона.
- Они хотели, чтобы я шпионил, доктор, а разве я могу, разве могу среди своих, если вдруг я передам что-то не то, разве они будут разбираться, ведь можно же что-то не так понять, а человек пострадает, я не хочу этого, понимаете, но никто мне не поверит, здесь никто не поверит, потому что они не хотели, чтобы мне поверили, потому что они хорошо работают, понимаете, доктор, они знают, что делать. Вы мне поверите, доктор? Я знаю, вы хороший человек, вы поверите мне?
По щеке соскальзывает то ли капля пота, то ли слеза. И Джеймс выпускает тёплую руку из своей.
- Сделайте мне укол, доктор, очень больно, - он тяжело дышит, опуская взгляд.

+1

7

Джону очень хочется поддаться. Люди вообще очень хорошо склонны к самообману, особенно в дни панической необходимости. Сейчас Ватсону не хочется думать о том, почему этот парень сидит в его кабинете и чудом не плачет.
За секунду до того, как произнести хотя бы слово, он резко подается вперед и поражается тому, как этот человек силен. До этого момента доктор упускал тот факт, что Джим - если его так правда зовут - несколько выше. Обычно чужой рост не давит, потому что Джон способен руководить людьми и без этого "преимущества", но сейчас почему-то настороженность скользит между лопаток.
- Я не буду Вас выдавать, - наконец произносит Джон, потому что глаза отдают мутным детством, такие глаза всегда напоминают о себе, как будто кусок льда в резко потеплевшей воде. Джон улыбается - улыбка слабая, почти обнадеживающая, она сквозит тяжелой нежностью человека, у которого ее - для всех. - Но будет хорошо, если после ранения Вы найдете способ вернуться домой.
Он успокаивающе оглаживает чужую руку до тех пор, пока та не расслабляется, и вводит обезболивающее, зная, что иголка - невесть что, и что мужчина напротив - да, молодой мужчина - вряд ли любит касание холодного, острого, едкого. Джону вдруг хочется рассказать какую-то историю, но он - не тот человек, который сидит у костра и увлекает всех разговорами. Про него не снимают фильмы и не пишут книги. Поэтому он растерянно поднимает взгляд и, чуть помедлив, оставляет в бледной ладони тройку мятных леденцов. На войне - уж сущая роскошь, но еще мятный вкус приятно отрезвляет, но не доводит до желания поморщиться, как с большинством отрезвляющих смесей.
- Я должен работать, - искренне извиняется он, - до завтра Вас не потревожат, но, если Вы захотите рассказать мне подробнее, - Джон надеется, что да, иначе помочь он не сможет никак, и взгляд на миг вспыхивает добродушностью, - тепло оденьтесь к вечеру, одежду чуть позже принесут, ночью я не много сплю.
Джон улыбается - чуть устало, потому что больше всего хотелось бы лечь и уснуть (хороший знак - знак живых, поговаривают тут, среди таких же, как и он, утомленных), но в висках уже бьется мысль о тех, кто мечется на койке, не в силе остановить боль. Операций нет, но у Джона дел достаточно, чтобы пропустить обед и следующие часов шесть отдыха. Они выходят из коридора, Джон отдает парня на опеку солдату (он не уверен, что тот скоро сможет ходить), а сам уходит обратно - под душный навес пустыни.

+1

8

Джеймс недовольно кривится – не от укола, а от того что тот забирает спасительную, отрезвляющую боль. Как будто выбывает опору из-под ног. Но иначе здесь нельзя. Он должен быть как все. И эта пытка хуже любой другой.
Он берёт свой костыль, а между пальцами переминаются мятные леденцы, и становится до судорожной дрожи любопытно, может ли хоть что-то переломить этого грёбаного доктора. Наверняка, он даже не знает, куда влез. Разведка просто поставила жучок в исповедальне, куда он наведывается каждое воскресенье.
Джеймс хочется вырваться из рук солдата, он и сам как-нибудь доползёт до чёртовой палаты. Но он молчит. Он молчит и весь оставшийся день. Камни злобы и раздражения падают в живот. Безделье невыносимо. Первое время хочется ломать себе пальцы о стену. Исцарапать её ногтями. Редкие слова соседа по палате, будто наждаком, проходятся по позвоночнику. Джим мог бы забить его костылём до смерти. Он мог бы, да, и чёрт – ему этого хочется.
Но кое-что его спасает. Кое-что помогает ему сидеть недвижно среди серых стен, есть дрянную фасоль на обед, дышать песком и терпеть отупляющую беспредметность. У Мориарти появилась одержимость. Навязчивая, острая, заполнившая всю его нездоровую голову. Доктор Джон Уотсон.
Слишком простая и слишком тупая жизнь. Но он даже, мать его, не курит. Надо полагать, матушка зачала его непорочно. Но можно быть лишь бесконечным психом. Бесконечным ангелом – нет, нельзя. И Джеймс вознамерился откопать ненависть в том цветущим саду добродетели, коим являлась душа доктора.
Он с отвращением смотрит на колючий свитер, который ему приносят. Обувается, подцепляет костыль и, волоча ногу, выходит из палаты. К ночи боль снова возвращается. Она пронзает тело так, будто Джеймса всего изрешетило пулями. Мориарти предпочёл бы умереть от боли, чем от скуки. Но это вряд ли случится.  Он толкает дверь и выходит на улицу. Здесь прохладно, пожалуй. Нет духоты, от которой лёгкие кажутся полиэтиленовыми. И это хорошо.
Мориарти стискивает зубы и садится на ступеньку. Опускает ногу и вытягивает её. За спиной слышатся тихие, шелестящие шаги. И глаза Джеймса блестят в темноте.
- Доктор, это вы? – тихо спрашивает он, повернувшись полубоком.

Отредактировано James Moriarty (2015-02-05 12:51:24)

+1

9

Каждый мало-мальски влиятельный человек имеет свою сеть оповещения. Джон не очень-то влиятелен сейчас, ему все говорят, что уж больно молод, но все же люди, присматривающие за теми, кто уже совершенно точно будет топтать этот песок еще немного, у него имеются. Людей вокруг много, хотя, бывает, когда хочется выбросить из головы несколько лишних надоедливых слов - а такое бывает - тихо-глухо, как будто человечество вдруг погрузилось в ватный кокон глухоты. Но люди, присматривающие за этим странным парнем, приходят каждые два часа, сообщая ничего. Это "ничего" давит, настораживает, и Джон иногда позволяет себе чуть дольше удивиться, сбиться, растеряться во всем этом потоке конечностей, боли и вечного "пожалуйста". Джону кажется, он состоит из этого "пожалуйста", такого липкого, ненужного, идиотского слова.
Пожалуйста, не дайте мне умереть. Пожалуйста, посмотрите на меня. Передайте Люси это письмо. Пожалуйста.
Он спит часа два перед тем, как выйти наружу, потому что живых не_спящих почти не осталось, и можно позволить запереться у себя ненадолго. Джон опять отмывается от чужой крови - приходится беречь воду, черт возьми, в Лондоне он так бессовестно ее разбрызгивал - и засыпает, разморенный теплом, уткнувшись в собственные сложенные руки. Просыпается он скорее инстинктивно, начиная соображать, хватаясь за тикающие на периферии часы, и трет след от грубой складки ткани, который отпечатался на щеке за время сна. На обход Джону требуется минут семь, но все спят, и эта блаженная тишина разливается в груди липким умиротворением. Удивительно, но он любит Афганистан - место, где мыслям не требуется слов, чтобы оформиться, а тишина греет своей полнотой. Джон думает, что мог бы остаться тут навсегда. До самой смерти.
Он кутается в куртку и выходит наружу, замечая на фоне черно-звездного неба чужой силуэт. Делает шаг вперед, запоздало проводя пятерней вдоль спутанных волос. Джон не отвечает на очевидный вопрос, только сонно улыбается.
- Вы были бы плохим шпионом. Сдали нас двоих. А если бы это был не я? - он обходит здание, но очень неспешно - так, чтобы Джиму было удобно за ним успеть - и присаживается на перевернутые бочонки, вытягивая затекшие за время неудобного сна конечности. Ему кажется, он никогда не перестанет чувствовать свое тело так явно и остро - всем естеством, каждую конечность. Наверное, он никогда не будет ранен - либо мгновенно убит, либо цел совсем. Ему не нравятся шрамы.

Отредактировано John H. Watson (2015-02-11 04:35:31)

+1

10

Джеймс подхватывает свой костыль и не спеша ковыляет следом за доктором. Боль заземляет его. Каждый шаг, каждый вдох сейчас осязаем. И ненависть становится  физическим ощущением, тугими нитями опутывая тело. Мориарти, стиснув зубы, садится рядом с Уотсоном. Близко, чтобы он мог говорить шёпотом, если потребуется.
Здесь нет никого, кроме них двоих, никто их не слышит и не видит. Если вырубить доктора да хоть этим же костылём, а потом придушить, его не обнаружат до утра.  Этого будет достаточно, чтобы Джеймса никогда не нашли. Да и станут ли искать – одним трупом больше, одним меньше. Можно простерилизовать простыни, но не пропитавшийся смертью воздух. Убить грёбаного доктора, и никаких проблем не будет. Убить-убить-убить.
- Мне нечего скрывать, доктор Уотсон.
Джеймс рассеянно улыбается, и его влажные глаза поблёскивают в темноте. Все окна госпиталя пусты, словно дыры в ничто, ночь сухая и беззвёздная. Даже так близко Джона почти не видно, только ощутима тёплая волна и запах ромашки.
- Я думаю, что они убьют меня всё равно. Хотя я, в общем-то, не так много могу рассказать. Но они найдут меня. Разве можно бояться смерти, доктор Уотсон, когда знаешь, что умрёшь? – он говорит это, придвинувшись чуть ближе, глухим низким голосом.
Нервные пальцы задевают руку доктора, проскальзывают по ней, словно паучьи лапки, и цепляются в плечо.
- Как бы вы поступили на моём месте, доктор? – он вдруг начинает говорить быстро и почти шёпотом. – Согласились бы шпионить среди своих? Вы бы взяли на себя ответственность за возможную ошибку? Если они сделали выбор, то кто-то умрёт обязательно, вы понимаете? Это неизбежно. Будет это предатель, или невинный, или вы, это неважно, кто-то умрёт, здесь не нужно разбираться, это война, здесь просто убивают, и вам нужно решить это сейчас, немедленно, потому что выбор уже сделан!..
Он подаётся чуть ближе, обдавая Джона волной горячего дыхания, а потом убирает руку и отворачивается. Эта игра его будоражит. Сердце неровно трепыхается в груди, и стук его отдаётся в коленках. Просто убить Джона было бы не так заманчиво.
- У меня никого нет, доктор Уотсон, - говорит он сдавленно в сторону. – Моего имени не будет в списках пропавших без вести.

Отредактировано James Moriarty (2015-02-13 22:30:37)

+1

11

Джона никогда не брали в актерский кружок, да и врал он неважно. Даже когда шпаргалка была прямо перед носом - буквально на блюдце, как подарок из ниоткуда, он все равно не мог не выглядеть виноватым.
Вопросы Джеймса удивительно двусмысленны, обращение - такое приевшееся "доктор Ватсон" - вдруг кажется неприятно-липким и зловещим. Джон вздрагивает, пытаясь сбросить с себя это ощущение. И вместе с тем чужую руку, от которой веет холодом. Джону всегда казалось, что в пустыне люди теплые.
Итак, Джон никогда не был хорошим актером, если его ловили врасплох, и сейчас его скулы вспыхивают розоватым, чего не видно, но в голову пробирается жар короткого "а вдруг?". Джон шумно выдыхает и не решается убрать руку, но чуть выпрямляется. Он не любит, когда кто-то вторгается в его личное пространство.
- Я не собираюсь отдавать Вас под трибунал, - мягко произнес он спустя несколько секунд, взволнованная гладь уже не идет рябью - успокаивается, настороженные зрачки смотрят с миролюбивым пониманием. - И, пожалуйста, Джон.
Теперь Джон играет лучше, чем раньше.
- Разница в том, что я могу оставить все на самотек, Джим, - он хмурится, трет уже образовавшуюся морщинку между бровями, словно пытаясь ее разгладить, и опирается о нетвердую поверхность позади себя, - а могу помочь Вам уйти. Живой человек лучше, чем мертвый, вне зависимости от того, дезертир он или нет.
Джон вспоминает понятие "живого". Он думает о том, как собственноручно прострелил талиба, который пытался зарезать местную женщину, и ежится от невольно напомнившей о себе дрожи в руках, которая появилась в тот момент. Когда ты убиваешь человека, просто начинает болеть голова, словно он временно одолжил твою голову, чтобы узнать, на кой черт ты взял в руки кусок оружия и причинил ему вред. Убийство - одно - стоит тысячи спасенных жизней, и Ватсону думается, что он никогда не очистится.
- Но я не могу быть напрямую причастен к Вашему спасению, поэтому надеюсь на смекалку, - Джон наконец смотрит на Джима, ловя чужой взгляд. - Через неделю тут будет кое-кто из моих знакомых. Они будут забирать мертвых и тех, кто уже не может служить, они могут направить Вас в Европу, - Джон отводит взгляд и ловит им едва заметную мерцающую линию между небом и землей. - Но напрямую я не могу провезти Вас никак.

+1

12

Джеймс не видит в темноте, но чутьё  у него чертовски хорошее. Стоит кому-то в его присутствии хоть на йоту напрячься, и он ощущает это, как хищник. Доктор не отвечает ни на один поставленный вопрос, не отвечает даже какое-нибудь «я не знаю», и это его напряжённое молчание – и есть ответ. Его простые истины довольно сомнительны. Некоторые люди мёртвыми смотрятся гораздо лучше. Другие – приносят своей смертью гораздо больше польз, чем жалкой жизнью. Мориарти проверял. Но это останется его маленькой тайной. Или нет. Он ещё не решил. Во всяком случае, спешить некуда. Неделя? Многое может произойти за неделю.
- Простите, доктор, - Джеймс сцепливает ладони и отодвигается чуть в сторону. Сидеть рядом с ним даже как-то жарко. Мориарти привык к тому, что его ладони холодные. Всегда. – Я волнуюсь. Вы думаете… я буду кому-то нужен таким… Джон? Меня даже не ранили в бою.
Он тихонько грустно смеётся. Сейчас даже не нужно слишком стараться – в темноте не видно глаз, и они по-дикому блестят.
- Среди мёртвых мне и самое место… Я мог бы притвориться, - он хмыкает. – Может быть, есть шанс, что тогда обо мне забудут. Но не очень-то верится, что секретные службы Королевы могут о ком-то забыть.
Джеймс разнимает ладони и потирает штопанную ногу она всё болит и болит. Ему в голову вдруг приходит, что это маленькое свидание с доктором обошлось ему довольно дорого. Но сердце стучит в самых висках, гоняя кровь, а ведь Мориарти уже давно его не слышал. Простой, за-у-ряд-ный докторишка с серо-голубыми глазами. Джеймс чуть прикрывает глазам и представляет, как он держит в руках электрический нож и распиливает им живого человека так, что кровь забрызгивает лицо. Забавно. И Мориарти улыбается.
- Может быть, я вернусь в Ирландию и устроюсь в каком-нибудь маленьком городке. И когда-нибудь они перестанут за мной наблюдать. Вы бывали в Ирландии, Джон? Там красиво. Я мог бы завести свою ферму. В детстве я жил на небольшой ферме.
Ага, но баран там был только один – чёртов отчим. Джеймс стискивает зубы. Тупые сентиментальные разговоры. Как люди вообще это выносят? Тошно же. Он вспоминает долговязого очкастого руководителя школьного театра. Тот не взял Джима, обозвав его слишком дёрганным. Выкуси, кретин.

+1

13

Стоит Джиму убрать руку, дышать становится легче. Джон склоняет голову в знак немой благодарности - удивительно, как иногда ощущается каждый чужой жест. Ватсон жмурится и растерянно смотрит куда-то в сторону. Ему невыносимо жаль этого парня - и все же молчания слишком мало для того, кто боится умирать и жить. У них был солдат в полку - болтливый, забавный, трусливо-бесстрашный, ядерная смесь из грязи и высоких порывов, цитатки Сартра и Баха наперевес. Хороший был парень, но только почти и не воевал. Болтал-болтал без умолку, а потом поймал пулю от какого-то ребенка с оружием. Мелкий пацаненок, палящий во всех.
Даже зажимая рану, Джон слышал, как этот парень болтает. Даже после своей смерти резонировал в голове у доктора.
Он весь обращается в слух, при нем - только возможность уловить малейшую дрожь в чужом тоне, потому что за то, что Джон уже делает, и за то, что он сделает, ему грозит явно не наряд вне очереди.
- Вы даже не сделали ничего плохого, за такими людьми учет ведется в последнюю очередь, - Джон наклоняется, запуская пальцы в песок, пропуская тот между пальцев. Он задумывается над тем, четное или нечетное количество песчинок у него сейчас в ладони.
Смотреть на Джима отчего-то тяжело. Ватсону приходит в голову мысль о том, как муха, влетевшая в джем на полном ходу, барахтается до тех пор, пока не устает. Джон и правда устал. Но ветер бодрит невольно, несильно, оседает на плечах двойной тяжестью. Джон задумчиво вскидывает бровь и вспоминает. Занавески, улыбку мамы, журналы Гарриетт, любовницу отца, ряд старых консервных банок в коридоре, деревья на заднем дворе.
- Я был в Дублине однажды, - неожиданно вспоминает Джон, - проездом. Сложно было понять ирландский акцент, так что я помалкивал, - он хмыкает, зная, как Гарри на самом деле смешил этот самый акцент, и как ему иногда приходилось несколько раз говорить "одиннадцать", чтобы его поняли. Тогда это казалось ему невероятно смущающим.
- Сколько Вам лет, Джим? - осведомляется доктор. Ему кажется это важным - потому что определить возраст он не может. Это почти пугает.

Отредактировано John H. Watson (2015-03-19 02:44:33)

+1

14

Если бы не эта боль, Джеймс бы уже, наверное, зашипел, как змея, но он сидит смирно, сложив руки по бокам от себя. Ладони доктора привлекают его внимание на время. У него маленький аккуратные ладони. Пальцы, сквозь которые не раз ускользала жизнь. Когда они огрубеют, то уже никого не смогу спасти. Мориарти вспоминает руки, которые его когда-либо касались. У отчима они были грубыми, словно из гипса, и оставляли на тонкой коже уродливые следы. Руки матери всегда были холодными, может быть, у Джеймса это от неё. Но они были спокойными, почти безвольными, не оставляли ни следов, ни ощущений. У той пары шлюх, что он покупал со скуки, руки были горячими, но бесчувственными, с гадкими ногтями. Ещё Джеймса трогали в больнице врач и санитары, тупая медсестричка, но это он плохо помнил. Руки доктора будто выпадали из этого ряда. Руки, которые хотели его спасти. Слишком поздно, к сожалению.
- Двадцать один, - отвечает он на вопрос немного запоздало. – Мне двадцать один. Я только что окончил Лондонский Университет. Поэтому у меня почти нет акцента. Мне нравится изучать математику, Джон, формулы – это моя страсть.
Что ж, минутка чистой правды как бонус для доброго доктора. Ему понравится, наверное. Каждый человек врёт, и каждый хочет, чтобы ему говорили правду.
- Нравится химия и физика. Точные науки. В них нет никаких неожиданностей, всё можно просчитать. Вплоть до количества песчинок в этом… месте. Говорили, я мог бы стать учёным. Я даже начал писать диссертацию. Меня могло бы не быть здесь, - он щурится, глядя в небо, что похоже на дыру в ничто. Небо без звёзд очень похоже на смерть. – Никого могло бы не быть.
И он мог бы даже связать эти два предположения в одну причинно-следственную связь, но он, конечно, не стал бы. Джеймс был немного вычурен, ну ладно, весьма вычурен… но он не был тщеславен. Он не в кино, и он не чёртов Джокер, страдающий комплексом неполноценности. На самом деле, пакости гораздо вкуснее, когда все рвутся на части в попытках узнать: кто это сделал.
- А как вы попали на войну, Джон? Почему?
Почему всеми любимый, так называемый, Бог создал вас для войны, доктор Уотсон?

+1

15

С математикой у Джона не было ни хорошо, ни плохо. Он получил нужные баллы для поступления, но в быту никогда не пользовался необходимостью уметь что-то считать. Сейчас любая наука кажется Джону такой мелочной, такой несущественной. Ненастоящей.
- Я окончил Лондонский университет чуть раньше, - с легким удивлением произносит Джон, - но я окончил как хирург. Вероятно, мы и не виделись ни разу. Я не особо посещал массовые мероприятия.
Эта крошечная тяжесть из прошлого, какую он не ожидал, вдруг вызывает его на крошечную откровенность - не так уж и много людей в двадцать три года умеют идеально скрывать свои эмоции. Даже если ты уже чувствуешь себя иногда старым до безумия. Джон думает, что в пустыне время течет по-другому: как будто в сказках. Изменение времени и пространства, сама материя натягивается или скукоживается, потому что куда ни глянь - ничего не меняется. Ни тебе маленького принца, ни змеи, ни Экзюпери. Сейчас Джон вдруг вспоминает, что ему только двадцать три. Он вскидывает брови и поворачивается к Джиму, словно видит впервые.
- Мне бы хотелось с Вами согласиться, но война была бы в любом случае, - осторожно замечает Джон, - разрушение в природе человека. Война только дает ему возможность это узаконить и не быть арестованным за убийство.
Джим очень много думает, кажется Джону. Именно думает, просчитывает все "если", "потому что", но Джон - не знаток всемирных процессов. Ему комфортнее помогать тем, кто находится тут. Джон - не глобальный человек. Он просто Джон. Даже имя такое же - простое. Джим, наверное, и впрямь мог бы стать кем-то особенным. Джон надеется, что тот еще станет. В конце концов, не все тут были уставшими и озверевшими из-за войны. Иногда люди прорывались.
- Я некоторое время работал в больнице Святого Варфоломея, совсем недолго, - пожав плечами, Джон улыбается уголком губ, - наверное, я подумал, что мне там душно.

+1

16

Джеймса отчего-то коробит мысль, что он мог видеть этого человека раньше. Будто кто-то проводит иголкой вдоль по руке и через лопатки – к другой. Он напрягается, чуть склонив голову в сторону, и отпускает это чувство вниз по позвоночнику. Внизу живота разливается тягучая горечь. Джеймс поворачивается и смотрит на доктора, пока тот смотрит на него. Глаз не видно, они – лишь чёрные дыры. Лёгкий всполох ветра проскальзывает между ними, задевая чуть растрёпанные волосы Мориарти. Он щурится и оглядывается вслед ветру.
Джеймс смеётся. Это получается как-то так, будто он на самом деле этого хотел. Естественно. Он вообще редко смеётся естественно.
- Вы приехали сюда, потому что вам было душно, Джон? Серьёзно?
Ох уж эти ангелы, ну сущие младенцы, невинные и трогательные, это так забавно.
- Теперь вы на войне, которая не несёт в себе никакого смысла и только сыплется в чей-то карман, и вы чувствуете себя свободнее? Вы очень интересный человек, Джон!
И он даже не врёт. В самом деле. Какая ж попалась прелесть, ну разве можно такую убить? Так и взял бы себе на опыты. И резал бы, медленно и с наслаждением резал бы душу на мелкие кусочки.
- Вы мне нравитесь.
Джеймс говорит это весело и почти звонко, и эта подскочившая интонация кажется странной и  неуместной здесь, в темноте и мертвенной тишине, а потом он встаёт, чуть скривившись. Нашаривает рукой свой костыль.
- У вас бывают… выходные? Хотелось бы увидеть вас завтра.
Он пытается пристроится к этой херовине и это начинает его раздражать. Достаточно лишь одной мелкой детали, чтобы его настроение резко изменило курс.
- Поможете мне дойти до палаты? – он беспомощно улыбается, глядя на доктора. – Кажется, мне нужно немного поспать, я устал…
И протягивает руку. Будто, если Джон возьмёт его ладонь, это как-то поможет. Разве что узнать степень установившегося на данный момент доверия.

+1

17

Джон хочет сказать, что ошибался. Что человек в принципе не свободен - как там говорил этот чертов Сартр. Когда-то Джону нравились экзистенциалисты. Сейчас он бы почитал сборник анекдотов или кого-нибудь типа Бронте. Джон думает, что человек должен уметь смеяться. Он бы посмотрел "Друзей". Или какой-нибудь старый ситком. Может, "Книжный магазин Блэка".
Он думает, что человек оттого и человек, что несвободен. Это единственное, чем он отличается от остальных животных.
Он ничего не говорит, пытаясь понять, радует его чужой смех или раздражает.
- Тут не бывает выходных, но я зайду к Вам проверить Ваше состояние, - замечает Джон, слова тонут в потоке ветра, и он быстро смыкает губы, чтобы туда не попал песок. Он не может обещать, что придет надолго. Не может обещать встречи. Джон испытывает тоску по человеку с такими глазами. Мужчина не хочет видеть эти глаза несколько недель спустя, после того, как Джим уедет в свой новый мирок.
Песок под ногами раскатывается черным золотом, Джону приходится щуриться, чтобы тот не попал в глаза. Он несколько секунд смотрит на бледную руку, почему-то не решаясь коснуться ее. Он находит, что пальцы почему-то паучьи.
Он мягко помогает Джиму подняться ровнее, выпрямиться. Хватка ненавязчивая, Джон чувствует между их ладонями песчинки.
- Вас не будут тревожить.
Они спят всего несколько часов - потом к Югу запрашивают еще людей. Еще врачей. У Джона на то, чтобы собраться - три минуты. На то, чтобы склеить чужие кишки, ткани и кости, желание жить и дышать - много-много часов. До самого вечера.
У него нет сил даже есть, когда их везут домой на покореженной дороге. У Джона под пальцами пульс человека, которого надо доставить к лучшей аппаратуре и условиям, под веками - воспоминания об умерших. Он прислушивается к шуточкам Эдди и Смита на сидениях рядом с кабиной водителя. У него тоже - сквозное, наспех обработанное, прошившее правый бок. Боль покалывает и растекается чернилом. Джон представляет, как то растворяется в нем, как в теплой воде.
Ватсон оставляет тех, кто выжил, на руки других, отдохнувших за день, а сам уходит в душ и долго смывает с себя кровь и песок. Он идет по абсолютно пустому коридору и засыпает, только свалившись на свою койку.
Доктор не вспоминает об обещании, которое дал Джиму.

+1

18

Медсестричка поправляет свежую простынь и говорит, что всех врачей срочно увезли на юг. Джеймс улыбается ей глупо, и она верит, рассказывает ему, что там да как. Что бы о нём тут не говорили и не думали, он всё равно чарующе красив и умело играет беспомощность. Даже если и дезертир, ну вы посмотрите на него, он же ляжет в первом бою, какой от него прок. Ходит с костылём так кособоко, что медсестричка невольно улыбается и сама. Джеймс похож на ребёнка, и глаза у него соответствующие.
Он долго скрипит костяшками, запершись в туалете, а ночью от приступов злобы кусает подушку.
После обеда соседу по палате доставляют посылку. Она распечатана, и он что-то бубнит по этому поводу, а потом открывает. И всю палату наполняет пьянящий запах яблок. Мориарти срать бы хотел на шоколадки, которым радуется сосед, на колоду новеньких карт и ещё какую-то дребедень, но запах яблок его дурманит.
Сосед смеётся.
- Эй, Джим! – и бросает ему одно, завёрнутое в папиросную бумагу. На какое-то мгновение глаза у Мориарти блестят откровенно безумно. Сосед думает, что он просто не привык ещё к лишениям. Но Джеймс к ним привык ещё с самого детства. А иначе он бы уже стёр этот госпиталь с лица земли. Даёшь талибам наводку и оружие, а сам стоишь в сторонке, чтобы не заляпало, - всего-то.
Джеймс разворачивает яблоко и нюхает его, а потом целый день лежит на койке и подбрасывает его вверх.
Ближе к ночи, когда раненные солдаты собираются в одной палате, чтобы опробовать новую карточную колоду (они зовут Джима, но он говорит, что не большой любитель азартных игр), Мориарти выбирается из палаты и тихо подбирается к кабинету доктора, стараясь сильно не стучать блядским костылём.
Сонное дыхание Джона он слышит ещё из-за двери, словно хищник, и неслышно поворачивает ручку. В кабинете полумрак, но Джеймс сразу замечает изломанно-растянутую фигуру доктора, тот лежит на животе, и одна рука соскользнула вниз. Такой беззащитный сейчас, не успеет даже моргнуть, если захочешь придушить его. Мориарти опускается на пол рядом с койкой и смотрит, пожирающе смотрит на лицо Джона, будто раньше никогда его не видел из-за глаз. Разглядывает близко, обжигая своим учащённым дыханием. Если вскрыть ему сейчас спину вдоль позвоночника, найдутся ли там внутренние органы или будут одни только мотыльки?
Джеймс кладёт ладонь ему на спину и ведёт ею вверх, подминая складки рубашки, касается шеи и запускает пальцы в чуть влажные пшеничные волосы. Ненависть к такому правильному, такому красивому и доброму Джону возбуждает его почти болезненно.
- Джон… - зовёт он шёпотом почти у самого уха.
И когда синие глаза открываются, чуть подёрнув ресницами, он смотрит на них открыто и прямо и говорит:
- Я принёс вам яблоко, Джон.

Отредактировано James Moriarty (2015-04-23 07:52:15)

+2

19

Во сне Джон видит, как пуштуна, вытаскивающего штык из его друга (друга он не узнает, как не узнал бы любого лежащего на земле человека, но смутно ощущает, что любил этого человека), произносит магриб. Он не совершает намаз - лицо его искажено, пока он втыкает штык опять. Ватсона мутит от этого вида, он делает пару шагов вперед, не узнавая пушту, лицо сваливается тяжелыми комьями-гроздьями земли.
Будто изнутри прорывает, как спелый фрукт.
Он резко садится, инстинктивно сбрасывая с плеча чужую руку. Взгляд еще стеклянный несколько секунд, а потом доктор вспоминает, нить за нитью возвращается в свое тело - поднимает голову и смотрит так, словно его ударили.
Джон смотрит на кривые линии комнаты, чувствует тяжесть под кожей, сталь в костях, лениво скатившееся к ране бьющееся сердце. Ему кажется, имя его звучит странно, а все яблони давно исчезли.
Спустя несколько мучительно долгих вдохов и выдохов он поворачивается и смотрит на человека неподалеку. Он выхватывает пошло-яркую зелень яблока. Джон не видел яблок очень давно. Так давно, что его словно кто-то воткнул ярким маркером в черно-белую картинку. Потом он смотрит на костыль и резко вскидывается, до быстрого мигания перед глазами, до дикой пульсации там, где ранение. Ватсон сползает со своей кровати, не заботясь о собственной грациозности, ругается сквозь зубы и приволакивает стул из другой части комнаты.
Человек-функция, раскрыв глаза, натягивает халат ответственности.
- Очень хорошо, - произносит он еще беспомощно-сонным тоном, помогая Джеймсу устроиться на стуле. Боль становится почти невыносимой, и Джон слепо откидывается на подушку. Он не думает сейчас о приличии. - А я принес Вам стул. Почему Вы не спите, Джим?
Его пробирает такой стыд, когда он вспоминает о том, что обещал зайти, мысль эта прошибает его, и Джон быстро моргает, неотрывно глядя на брюнета. Словно он действительно был виноват.
- Я немного устал и забыл, простите, - говорит, как камни в воду роняет. - Столько мелочей, которые надо было решить.
Джим похож на неживого. Джону становится неожиданно обнаженно, и он зябко передергивает плечами. Луна скребется в окно.

Отредактировано John H. Watson (2015-05-16 00:36:21)

+1

20

Неохотно, с некоторой долей раздражения Джеймс усаживается на стул, который он при желании мог бы и сам себе взять. Но в этом проявляется вся дотошная правильность Уотсона, его выдержанное спокойствие и привычка думать о других в первую очередь. Даже не привычка – жизненный принцип. Он похож на крохотного человечишку, тянущего за собой груз правил и идеалов.
- Вы не немного устали, Джон, - Мориарти говорит тихо, так, будто доктор всё ещё спит, и он придвигается ближе, отрывая задние ножки стула от пола.
Все они здесь истощённые, больные – на чужой войне. Даже не за чужие принципы – лишь за горстку монет в чужом кармане. Отчасти и жалко их, глупых, как паучков, мечущихся по аквариуму, но кто как ни Джеймс сидит по ту сторону стекла и увлечённо наблюдает. Пока ещё ему это не надоело.
- И вам снился дурной сон, - он осторожно, вырисовывая из себя заботу, кладёт холодную, как сталь, ладонь на лоб Уотсона, сдвинув в сторону светлую чёлку. Кажется, через это касание он чувствует пробивающийся по венам пульс. Болезненные видения проступают через кожу, и она горячая. Джеймсу любопытно, как поступит Джон, и облегчается ли его боль холодом.
- Вам нужно пить снотворное, чтобы не видеть снов. Вы не думали, что не сможете спасти весь мир? – он даже делает какое-то поглаживающее движение, хотя пальцы сейчас не очень послушны, тело  напряжено, словно состоит из натянутых железных прутьев, а вся сила воли уходит на то, чтобы удержать неустойчивую психику здесь и сейчас, не позволить ей распасться на части.
Голова у Мориарти будто стянута колючей проволокой, хочется кричать, царапаться, считать до тысячи, грызть ногти, стены, ломать кости. А ещё ужасно хочется отмывать руки от этого мерзкого песка, соскабливая кожу с пальцев. Всё в этом месте мерзкое, отвратительное, но хуже всего – чертов доктор Джон Уотсон, вытягивающий яд из Джеймса, словно костный мозг через игру шприца.

0


Вы здесь » Crossover: The World Is Not Enough » - омут памяти » Это, видимо, новый мой враг


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC